Трезвые бунты. Как крестьяне целыми деревнями отказывались пить | история | ОБЩЕСТВО | АиФ Черноземье

Трезвые бунты. Как крестьяне целыми деревнями отказывались пить | история | ОБЩЕСТВО | АиФ Черноземье

Глава первая «в кабаке и бане усе равны дворяне…». тайны русской водки. эпоха михаила горбачева

Глава первая

«В кабаке и бане усе равны дворяне…»

«Не пошла я нынче замуж,

Не пошла – не каюся.

С милым другом наживуся,

С пьяницей намаюся».

Частушка

Рассуждения Горбачева о «сухом законе» не желают слушать. С позиций августа 2022 года – ну и что? Какое нам дело, пили или не пили в СССР двадцать с лишним лет назад. Ну, пили. И на здоровье, каждый волен делать то, что ему заблагорассудится. Реалии сегодняшнего дня. Капитализм по-русски, человек человеку волк. «Я вас услышал», «твои проблемы», «не грузи». Название романа немца Г. Фаллада – «Каждый умирает в одиночку» – про жизнь в России. Но зря не слушают Горбачева. Его мысль элементарна проста: сегодня, в 2022 году, Россия спивается. И спивается еще и потому, что не остановили пьянство в 80-х. Был шанс, а им не воспользовались. И «сухой закон» высмеяли, объявили ненужным, несвоевременным. А Ельцин – чуть ли не преступным. Но разве это вся правда? Куда не глянь, в какую область деятельности советского человека не загляни – водка на столе, пьяницы под ним. Пили в СССР поголовно, особенно при Брежневе. Пили все – от Кремля до помойки. Как шутили в те годы: не пьет только телеграфный столб, у него стаканчики вниз. Пьянство захватило все сферы советского бытия, завербовав под свои знамена людей практически всех профессий.

Пьет и спивается деревня. Русская деревня пила как-то особо грязно и много. Об этом с тревогой говорили и писали даже очень сильно пьющие люди. Например, Б.Н. Ельцин. Накануне праздника 7 ноября, в его бытность главным партийным руководителем Свердловской области, машина Ельцина застряла на трассе – водитель сбился с пути. А утром надо стоять на трибуне, приветствовать жителей города. Если не успеет – скандал на всю область! Бросили машину, пошли пешком. «…Все-таки дошли до деревни часа в три ночи. Вся деревня, как назло, в дымину пьяная! В какой дом ни постучишься – все в стельку. Мы спрашиваем, где тут телефон, где можно трактор найти – никто ничего ответить не может. Они уже вовсю празднуют. Наконец, нашли трактор. Посадили тракториста, тоже пьяного, с собой в кабину. Время уже к шести. Меня дрожь берет. Покажи, где телефон, кричу трактористу, где телефон!.. Ничего понять не может…»

Свидетельство писателя-эмигранта Анатолия Гладилина: «…Я много видел в жизни нищеты, но то, что увидел в глубине Тульской области через пятьдесят лет после Октябрьской революции, все же было потрясающе. Деревня: неприкаянно торчат на юру бурые, разваливающиеся избенки. Ни деревца, ни цветочка, ни заборчика – земля усыпана лишь мусором и залита помоями. Крыша в провалившихся дырах – не чинится. Дверь повисла на одной петле – пока не отвалится вторая. Внутри – не жилье, а какая-то пещера зловонная, ветхое тряпье, голые дети, мутный самогон в бутылке на столе. «Все губит у нас пьянство, вот где бич», – вздыхал секретарь…».

Шукшин и водка. Были в советское время не только очереди за водкой. Помню длиннющую очередь за очередной книгой «деревенщика» Василия Шукшина. Его современные крестьяне, его симпатичные «чудики» как-то быстро вошли в моду. Интеллигенция вдруг заинтересовлась деревней. Разгадка не только в таланте автора. Пожалуй, он первым честно и бесстрашно описал быт советских крестьян, главным элементом которого был элементарный алкоголь, заветная водочка. Деревня – эта основа основ страны и с точки зрения ее демографии (прокорми в городе многодетную семью!), и с точки зрения обороноспособности страны (советская армия из рабоче-крестьянской медленно, но верно превращалась в крестьянскую), пребывала в состоянии перманентного распада, и Шукшин об этом сказал первым. Кое-где прямо и во весь голос, а кое-где, когда стало понятно, что он не на стороне партии, выполняющей Продовольственную программу, а на стороне несчастного землепашца, обделенного и униженного властью, то и иносказательно.

«…B чайной произошла драка. Дело было так: плотники, семь человек, получили аванс (рубили сельмаг) и после работы пошли в «чайную», как они говорят, – посидеть. Взяли семь бутылок портвейна (водки в чайной не было), семь котлет, сдвинули два столика, сели и стали помаленьку пропускать и кушать котлеты. Пропустили рюмочки по три, заговорили о том, что все-таки их хотят надуть с этим прилавком…» (Рассказ «Танцующий Шива»). «Жил-был в селе Чебровка некто Семен Рысь, забулдыга, непревзойденный столяр…» (Рассказ «Мастер»).

«…В большом ресторане города Н. сидел маленький старичок…

– Свободно, батя? – спросил его сзади могучий голос.

Старичок вздрогнул, поднял голову.

– Пожалуйста, садитесь.

Сел огромный молодой человек в огромном коверкотовом костюме, на пиджаке которого отчаянно блестели новенькие черные пуговицы. Старичок уставился в глаза парню – почему-то в них приятно смотреть: они какие-то ужасно доверчивые.

– Что, батя? – спросил детина. – Врежем?

Старичок вежливо улыбнулся.

– Я, знаете, не пью.

– Чего так?

– Годы… Мое дело к вечеру, сынок.

Подошла официантка, тоже засмотрелась на парня.

– Бутылочку «Столичной» и чего-нибудь закусить, – распорядился молодой человек. – Шашлыки есть?

– Водки только сто грамм.

Детина не понял.

– Как это?

– Положено только сто грамм.

– Вы что?

– Что?

– Мне больше надо…» (Рассказ «Случай в ресторане»).

«…Кузнец Филипп Наседкин – спокойный, уважаемый в деревне человек, беспрекословный труженик – вдруг запил»… (Рассказ «Залетный»).

«Старик Наум Евстигнеич хворал с похмелья. Лежал на печке, стонал. Раз в месяц – с пенсии – Евстигнеич аккуратно напивался и после этого три дня лежал в лежку. Матерился в бога.

– Как черти копытьями толкут, в господа мать. Кончаюсь…». Квартирант его восьмиклассник Юрка учит уроки и подзуживает деда: «Не надо было напиваться». «Пошел ты!» – отвечает тот. Юрка рассказывает про академика Павлова: «Он был до старости лет бодрый и не напивался, как… некоторые. – Юрка отнял книгу. – И не валялся потом на печке, не матерился. Он в городки играл до самого последнего момента, пока не свалился. А сколько он собак прирезал, чтобы рефлексы доказать!.. Нервная система – это же его учение. Почему ты сейчас хвораешь?

– С похмелья, я без Павлова знаю.

– С похмелья-то с похмелья, но ты же вчера оглушил свою нервную систему, затормозил, а сегодня она… распрямляется. А у тебя уж условный рефлекс выработался: как пенсия, так обязательно пол-литра. Ты уже не можешь без этого… Значит, что требуется? Перебороть этот рефлекс. Получил пенсию на почте? Пошел домой… И ноги у тебя сами поворачивают в сельмаг. А ты возьми пройди мимо. Или совсем другим переулком пройди.

– Я хуже маяться буду» (Рассказ «Космос, нервная система и шмат сала»).

Рассказы Шукшина открыли городу и миру неизвестный мир деревенского пьяницы, и «трезвенники» умело воспльзовались новыми знаниями, сделав вывод: деревню надо срочно спасать, пока не спилась, а значит, «сухой закон» – дело верное и правильное.

Почему пил (и пьет) русский (советский) крестьянин? На этот вопрос отвечает герой некрасовской поэмы «Кому на Руси жить хорошо?», крестьянин Яким Нагой, из деревни Босово. Крестьянин, по его словам «…до смерти работает, до полусмерти пьет!» Яким пока что на ногах и находит силы просвещать любознательного барина о причинах его, крестьянина, пьянства:

Сейчас читают:  Крушение судна с тысячами машин в океане: причина - тяжелые кроссоверы Kia — Российская газета

«…Пьем много мы по времени,

А больше мы работаем,

Нас пьяных много видится,

А больше трезвых нас…

Нет меры хмелю русскому.

А наше горе меряли?

Работе мера есть?

Вино валит крестьянина,

А горе не валит его?

Работа не валит?

Мужик беды не меряет.

Со всякою справляется,

Какая ни приди.

Мужик, трудясь, не думает,

Что силы надорвет,

Так неужли над чаркою

Задуматься, что с лишнего

В канаву угодишь?

А что глядеть зазорно вам,

Как пьяные валяются,

Так погляди поди

Как из болота волоком

Крестьяне сено мокрое

Скосивши волокут:

Где не пробраться лошади,

Где и без ноши пешему

Опасно перейти,

Там рать-орда крестьянская

По кочам, по зажоринам

Ползком-ползет с тетюхами,

Трещит крестьянский пуп!..

Крестьяне как заметши,

Что не обидны барину

Якимовы слова,

И сами согласшися

С Якимом: «Слово верное:

Нам подобает пить!

Пьем – значит силу чувствуем!

Придет печаль великая,

Как перестанем пить!..

Работа не свалила бы,

Беда не одолела бы,

Нас хмель не одолит!

Не так ли?»

– Да, бог милостив!

«Ну, выпей с нами чарочку!»

Достали водки, выпили…».

Кто такой Некрасов? Русский поэт XIX века, брат Федора Алексеевича Некрасова, который мастерски гнал в родовой Карабихе дрянное местное винцо, давая ему звучные названия «ром», «царская мадера», «херес». По словам В.И. Ленина, Николай Алексеевич Некрасов, будучи «лично слабым», «…колебался между Чернышевским и либералами», но, в конце концов, принял сторону Чернышевского, которому принадлежит оригинальная мысль: «Часто случается слышать мнение, что пьянство распространяется в народе с каждым годом. Не знаем, до какой степени может распространиться порок, издавна бывший всеобщим». Чтение Некрасова с его подробными описаниями мужицких похорон, крестьянских смертей, разного рода несправедливостей по отношению к этому сословию и пр. (см., к примеру, поэму «Мороз, Красный нос». – Прим. А.Н.) не настраивает на позитивный лад. После прочтения его стихов впадаешь в тоску и тянешься к рюмке, за что ему отдельное «спасибо» от мира пьяниц.

«На вынос и распивочно». В поисках тех, «кому живется весело, вольготно на Руси?», крестьяне Некрасова пришли к помещику. После 1861 года захирел быт русской помещичьей усадьбы с его вековым укладом, размеренным существованием и бесплатной рабочей силой. Обижен помещик на жизнь, на власть, на мир русского пьянства:

«… Усадьбы переводятся,

Взамен их распложаются

Питейные дома!..

Поят народ распущенный,

Зовут на службу земские,

Сажают, учат грамоте, —

Нужна ему она!

На всей тебе, Русь-матушка,

Как клейма на преступнике,

Как на коне тавро,

Два слова нацарапаны:

«На вынос и распивочно»,

Чтоб их читать, крестьянина

Мудреной русской грамоте

Не стоит обучать!..»

Как пила интеллигенция. Гениальный режиссер советского кино Андрей Тарковский (фильмы «Зеркало», «Андрей Рублев», «Сталкер», «Иваново детство», «Ностальгия») пил много, но, в конце концов, бросил. Об этом оставила воспоминания его помощница О. Суркова (книга «Тарковский и я»): «…После закрытия первого «Сталкера» Андрей, как известно, … перенес микроинфаркт… Испугавшись серьезного сердечного приступа, Андрей совершенно перестал пить, стал «занудным трезвенником», занимался медитациями, старался не есть мяса – то есть всерьез задумался о своем здоровье…». «…B благодарной памяти сохраняются наши бесконечно долгие застолья, порой завершающиеся только к утру и часто возобновляющиеся по утру вновь по мере опохмелки. В лучших русских традициях!». «…Все по-русски – и до мордобоев дело доходило…». Дача у Тарковских была в деревне Авдотькино, за 300 км от Москвы. «…Там мы немерено пили водку, подливались вкуснющей, свежей деревенской едой и бесконечно говорили, казалось, о самом главном для нас: об искусстве, художнике и об их задачах в этом мире… Впрочем, если выразиться точнее, то мы слушали, не отрываясь, главным образом то, что говорил Андрей, завораживающий своими речами наше немноголюдное собрание. Надо сказать, что красноречие Андрея росло прямо пропорционально выпитому, но никогда не становилось пьяной, невразумительной болтовней… Он любил произносить длинные тосты, в которые вмещалось все его мировоззрение и отношение к каждому, сидящему за столом. В промежутках между «гранеными стаканами» он брал гитару и начинал очень отчетливо выводить слова, как правило, двух песен Геночки Шпаликова: «Ах, утону ли в Северной Двине или погибну как-нибудь иначе» или «Прощай, Садовое кольцо», которое он мучительно долго тянул каким-то особенным дребезжащим голосом, как будто пытавшимся обозначить что-то очень для него важное…».

Актер Анатолий Солоницын: «…Я еще помню времена, когда Андрей жил … у Курского (Курский вокзал. – Прим. А.Н.), и сам себе жарил готовые котлеты. … Валялись, загорая на островке, опохмелившись с утра парным молоком, закусив его пшеничными блинами…».

Актер-трезвенник. В советское время был очень популярен актер Гринько, который снимался в каждом фильме А. Тарковского и воплощал образы интеллигентных русских людей. В отличие от многих коллег он не употреблял алкоголь, так как был болен. С ним на съемки ездила жена и возила диетическое питание. И хотя, как пишут очевидцы, в съемочной группе Тарковского всегда хорошо «гудели», он никогда не поддавался на увещевания и не пил. У пьющих это всегда вызывало раздражение. Любивший выпить актер Солоницын подначивал коллегу: «Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет». А вышло так, что не слишком здоровый, но не пивший и не куривший Гринько пережил ни в чем себе не отказывавшего Солоницына на целых шесть лет, будучи его старше лет на четырнадцать.

После «Сталкера». Первый вариант фильма Тарковского «Сталкер» был испорчен из-за брака пленки. Тот свалил вину на оператора Рерберга. Как пишут очевидцы, характер Тарковского изменился «в худшую сторону». Подозревал людей в обмане, в том, что хотят «заработать себе на нем деньги». Ссора следовала за ссорой. Тарковский порвал отношения с художником-постановщиком А. Боймом, обвинив его в пьянстве на рабочем месте – тот пришел под хмельком на съемочную площадку. «Пьяным хамом» стал для него оператор Рерберг, за что и был уволен. На съемку второго варианта «Сталкера» он пригласил оператора А. Княжинского, аттестовав его так: «…работа с Княжинским, снимавшим потом нового «Сталкера», пожалуй, лучшее время в моей профессиональной жизни в общениях с оператором. Какое это солнышко! Какой это нежнейший, интеллигентнейший человек! Какой верный! Доверчивый! Для меня Княжинский просто идеальный оператор!..».

Пьют кинооператоры. Я был знаком с «идеальным оператором» А. Княжинским. С моим братом Андреем они снимали музыкальные клипы. Началась перестройка, и стало не до кино. Княжинский рассказывал о Тарковском, но больше о том, за что ценил его режиссер. За умение снимать – само собой, иначе бы и не работали вместе. Ценил за уникальную способность организма – выпивать разом две водочных поллитры и не пьянеть. Причем из горлышка. Мальчишкой ввергал в шок работяг-забулдыг, выигрывал все пари. Да и кто мог такое представить: в тринадцать лет пить водку! Княжинский жил в Москве, в Девятинском переулке, прямо напротив посольства США и видел, как штурмовали Белый дом, рассказывал, где сидели снайперы, куда и как палили. С друзьями сидел на кухне и, выпивая под пулеметный перестук, гадали: кто победит – Ельцин или генерал Макашов со товарищи? Был он человеком добродушным и хлебосольным. Земля ему пухом.

Сейчас читают:  Да начнется игра: 7 самых жутких, мерзких и смешных ловушек «Пилы» (не для слабонервных)

Артисты-пьяницы. Артист Филиппов любил крепко выпить. Были у него долгие запои, после которых он нецензурно ругал актеров, которые играли с ним на сцене. Его в театре боялись. Директор театра Акимов его уволил, за что Филиппов ему зло выговаривал. Совсем как в фильме: «Никто не сможет заменить великого Алмазова, войти в клетку с тигром!» Пил классик циркового искусства Олег Попов. Ему не разрешали и даже отнимали бутылку. За ним следили, но он все равно умудрялся напиться. А он наливал коньяк в специальную тросточку, у которой откручивается набалдашник. Только отвернутся «контролеры» – он уже пьян.

Нетрезвая жизнь актеров. Актриса Татьяна Егорова написала книгу об актере А. Миронове, назвав ее «Миронов и Я». Я бы назвал ее антологией пьянства московской артистической богемы. И свидетельством не совсем здорового образа жизни любимого народом Андрея Миронова:

«…Андрей принес из дома пятилитровую бутыль настойки.

– Рябиновая! Только мама умеет так классически настаивать ее!».

Мамой артиста была актриса Мария Миронова.

«…Квартира была полна друзьями Мироновой и Менакера, на столе – маленькие слоеные пирожки, запеченный гусь, огурчики, вареная картошка, посыпанная укропом, водка».

«…Жизнь коротка, а водки много! – Он поднял рюмку. Все скорей стали наливать.

– Побольше мучного и поменьше двигаться! Особенно это касается балерин Большого театра!

И, качаясь, плавно подъехал к Рябинкиной. За руку поднял ее со стула, и они начали танцевать. Именинник прижимал ее все ближе, обнимал все крепче, шептал ей в ухо, целовал ручки…».

«… – За что пьем? – вопрошал Андрей.

– За Шопенгауэра! Он проповедовал теорию четвероженства и сожалел, что в этом плохо только одно: четыре тещи.

– Завещал свое состояние собакам! – не без ехидства сказала я.

Музыку включили еще громче, чтобы балдеть, и никто не заметил, как я оделась и ушла…». Она же: «У нас все время толпятся артисты. Из «Современника», из Оперетты, из Большого. Иногда приезжает знаменитая тонкая поэтесса с рыжей челкой, голосом как флейта, читает поэму «Дождь», очень много выпивает. Челка вбок, мозги набекрень, флейта умолкает, и ее увозят, такую милую и жалкую одновременно, чтобы дома положить в горизонтальное положение».

Как пили архитекторы. В 80-е годы студенты Московского архитектурного института (МАРХИ) переименовали переулок Большой Головин в «Больной Головин». Он был недалеко от института и там находилось кафе-бар, где студенты-пьяницы опохмелялись после прогулок по злачным местам Лубянки и Колхозной площади. Переулок Последний, находившийся на пути к институту, был ими переименован в «Похмельный». Пить считалось доблестью, а непьющий архитектор был белой вороной. А вот русские архитекторы прошлого вели себя более сдержанно по отношению к алкоголю. Например, Ф. Шехтель (автор проекта Ярославского вокзала) не только не страдал запойным недугом, но даже был автором хрустальных штофов для коронации императора Николая II и серии бутылок, посвященных 300-летию Дома Романовых, выполненных по его оригинальным эскизам. Оформлял интерьеры ресторанов, разработал именной дизайн столовой посуды. Это кроме сотен объектов, созданных им в разные годы.

Дом по заказу пьяницы. Коль скоро заговорили об архитекторах, уместно вспомнить историю дома на Пречистенке со странной конфигурацией крыши – в форме рюмки. История ее водружения такова. Жил-был купец-пьяница. Водка довела его до разорения, и он попал в долговую яму. Пока там сидел, поклялся больше не пить. Выйдя из тюрьмы, стал много работать. Заработав денег, решил строить новый дом, наказав архитектору водрузить на крышу громадную перевернутую рюмку: хозяин дома «завязал»!

Как пили скульпторы. Во времена СССР был выдворен за его пределы скульптор М. Шемякин. Попав в США, он устраивал загулы по кабакам Нью-Йорка: «…Заходили с друзьями – и сразу прерывались заказные песни, всякие там «моей Манечке», «моей Любочке», и неслась песня Высоцкого, моя любимая: «Корабли постоят и ложатся на курс…». И торжественно объявлялось: «Наш кабак посетили такие-то знаменитости». А эти «знаменитости» начинали раскручиваться на всю катушку. У меня в таких кабаках даже прозвище было «Неугомонный». Я не давал покоя ни себе, ни музыкантам. Отплясывал на земляном полу, орал песни – революционные, военные, довоенные… И так иногда всю ночь – до последней капли…». А иногда, будучи пьяным, Шемякин пугал местный народ, стреляя из пистолета в окна.

Что пил Шемякин? «Я помню свою юность, – вспоминал Шемякин, – собирались, иногда на троих, где-то добывали эти жалкие копейки, покупали водку или несколько бутылок вина, от которого голова потом квадратная от боли… И ведь все равно обязательно не хватало, нужно было еще где-то «стрельнуть», потом вылакать все – не оставлять же?.. Позже я водку в чистом виде не употреблял, всегда «ерша» делал, это крепче. Много пил, был запойный. Но и работал много. Потом, конечно, расслабляешься… Но если я «расслабился», – значит, тогда все окружающие резко напряглись. Но это я позже понял, эту логику».

Кто учил пить Шемякина? Пить Шемякина научили монахи; о них он вспоминает с благодарностью и любовью: «…С семнадцати лет я был послушником Псково-Печерского монастыря. Было очень интересно войти в трапезную в День Победы: длиннющие столы, средневековые своды (монастырь – эпохи Ивана Грозного), от монахов – в глазах темно. Клобуки набок, бороды растрепаны, на подрясниках – ордена боевые, медали, на столах – стопочки. Монахи в основном и пили-то в День Победы, потому что многие, когда началась война, сбрили бороды и пошли воевать, а когда война кончилась, вернулись в монастырь. И беседы в этот день у них явно не о божественном: кто брал Берлин, кто дрался на Курской дуге… Еще немного – и за бороды начнут друг друга хватать! Я пить в общем не умел и не хотел, но когда тебе подносят к носу кулак величиной с твою голову и велят пить до дна… Начинали с коньяка «по-архиерейски»: в здоровенный хрустальный бокал сталинской эпохи (объемом с хороший графин) наливался коньяк «Двин», примерно наполовину, а сверху, до краев – кипящее молоко. И выпить эту адову смесь требовалось единым духом. Сначала было дурно, мутило, потом привык. А когда понял позже, что монаха из меня не получится, привычка уже осталась. Но на коньяк армянский я до сих пор не могу смотреть без содрогания…».

Как пили художники. Художники в России пили всегда, передав эстафету советским коллегам. Спился автор знаменитых «Грачи прилетели» Саврасов. Есть легенда, что за водку в кабаках он расплачивался набросками «Грачей» на салфетках, картонках и газетах. В годы СССР мастерские художников стали местом бесконечных пьянок, местом пьяных адюльтеров и совращения невинных девиц. Богема тут прожигала жизнь, и выживали только самые стойкие.

Анекдот о художнике. Выходит пьяный художник из мастерской и видит радугу. «А говорят, денег нет, денег нет! А на это, – он показывает пальцем на радугу, – им денег хватает!». В советское время непьющий художник был большой редкостью.

Сейчас читают:  Погружные пилы - отличия от простых циркулярных.

Пил и рабочий класс, гегемон. После революции 1917 г. крупный русский промышленник М., был лишен своего состояния, арестован и обвинен в эксплуатации рабочих, у него служивших. Трудовой день на его заводах длился по 12–14 часов, выходных не было, отдыхал рабочий люд только по церковным и государственным праздникам. На вопрос чекиста: почему он не давал людям отдыха, промышленник дал такой ответ: «…Ян в давал им отдыха, так как отдых для них заключался единственно в пьянстве. Чем больше рабочие имели времени для отдыха, тем больше я терял денег на их лечение от алкоголизма». Капиталисту не подсказали, а он мог привлечь в свидетели классика соцреализма А.М. Горького. Роман «Мать», да и многие другие произведения классика – яркое описание алкогольной деградации значительной части фабричных рабочих России начала XX века, вышедших из деревни и возненавидевших навсегда город: «…Молодежь сидела в трактирах или устраивала вечеринки друг у друга, играла на гармошках, пела похабные, некрасивые песни, танцевала, сквернословила, пила. Истомленные трудом люди пьянели быстро, и во всех грудях пробуждалось непонятное, болезненное раздражение. Оно требовало выхода… Люди из-за пустяков бросались друг на друга с озлоблением зверей. Возникали кровавые драки. Порой они кончались тяжелыми увечьями, изредка – убийством…».

И что, капиталист виноват, что русский рабочий не умеет пить? И что ни день, то повод выпить – крестины, поминки, дни рождения. Ни одно событие не обходилось без водки. Даже, черт их дери, религиозные праздники! Вот и Горький пишет: «…По праздникам молодежь являлась домой поздно ночью в разорванной одежде, в грязи и пыли, с разбитыми лицами, злорадно хвастаясь нанесенными товарищам ударами, или оскорбленная, в гневе или слезах обиды, пьяная и жалкая, несчастная и противная…». Как метко заметил драматург А. Островский по другому, правда, поводу: «…пьяны до последней возможности». Русским изобретением является медицинский вытрезвитель. Первый вытрезвитель был построен до революции в Туле по инициативе руководства оружейного завода. Оно не желало терять специалистов-оружейников, зачастую опивавшихся до смерти в местных кабаках. Чтобы сохранить рабочие руки, и придумали «отрезвитель». Людей бережно собирали с улиц и везли сюда, сохраняя их жизни. Но пили и рабочие СССР, гегемон общества. Ничего в людях не изменилось.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.

Как питались русские крестьяне?

Те из горожан, что имеют родственников в деревне, возможно, замечали, как много, сытно и, в общем-то, невкусно готовят крестьяне. И это — не от бесталанности деревенских стряпух, а от искреннего неприятия ими иных резонов, нежели обеспечение тяжелого крестьянского труда простой и несложной в изготовлении пищей. Складывался такой подход в деревенской русской кухне, наверное, в незапамятные времена. И обосновывался суровой реальностью.

  • Во-первых, крестьянин всегда был ограничен в выборе продуктов и способах кулинарной обработки их.
  • Во-вторых, главной целью хозяйки было — накормить семью, работников простой по набору продуктов, простой в обработке и очень сытной пищей.

Что обеспечивало сытность — «нажористость», как это называли порой? Конечно, картофель. Картофель вареный, картофель жареный, картофельная похлебка — с «забелой» (добавлением молока) в скоромный день, с постным маслом — в день постный…

Другой главный овощ, столп крестьянской кухни — капуста. Щи из серой капусты — с такой же приправой, как и похлебка. И все это — под черный хлеб. Таково было ежедневное будничное «меню» обеда и ужина для крестьянина центра России.

С. А. Виноградов, «Обед работников», 1890 г.
С. А. Виноградов, «Обед работников», 1890 г.

Завтрак же и полдник составляли ржаная ватрушка с творогом, либо ржаной пирог с картофелем или репой. А чаще — если хозяйке было не до изысков — просто ломоть черного хлеба с вареной картошкой. И, конечно же, чай. Чай — как молитва, дважды в день крестьянин пил чай — «душу отводил». Лишь в дни скоромные некоторые из крестьян чаю изменяли — варили жженый цикорий, сдабривали его молоком. Либо молоко добавляли в тот же чай — «для колера».

В посты рацион менялся. В пищу шли белая квашеная капуста, сдобренная луком и квасом, редька с маслом, «мура» или «тюря» — смесь из хлебных сухарей, искрошенной картошки, лука и кваса, с добавлением хрена, растительного масла и соли.

К. В. Лемох, «Выздоравливающая», 1889 г.
К. В. Лемох, «Выздоравливающая», 1889 г.

С удовольствием ели нечто похожее на нынешние незамысловатые винегреты — рубленую вареную свеклу с квасом и огурцами. Шла эта нехитрая радость под «мыкотину» — черный хлеб, только испеченный из просеянной через сито муки и не столь кислый, как обычная «чернушка».

В воскресенья и «небольшие» праздники питались почти так же, как и в будни. Лишь иногда готовили «творожник». Для этого русского блюда творог, растертый со сметаной с прибавлением пары яиц и молока, в глиняной плошке выдерживали в русской печи.

Не обходилось дело без лакомств. И ими были не пряники, печенье, конфеты — весьма затратные для крестьянского кошелька, не сушеные «дули» — груши, которые тоже надо было где-то покупать, не варенье, требовавшее в качестве консерванта патоки или дорогущего сахара. Нет, лакомились — пареной репой! Любили ее дети, а в пост зимой — и взрослые, особенно уважали морс из этого корнеплода.

Не столь уж древней оказывается народная традиция «кашеедства». Каша, по сути, являлась пищевым концентратом. И употреблялась только в «страду», каковой признавался сенокос.

Мясо русские крестьяне — подневольные вегетарианцы — ели в большие праздники: на Рождество, Крещение, Пасху, Троицу, Рождество и Успение Богородицы, память апостолов Петра и Павла. Впрочем, как и белое «печево» — пироги и ситные из белой пшеничной муки.

Михаил Шибанов, «Крестьянский обед», 1774 г.
Михаил Шибанов, «Крестьянский обед», 1774 г.

Особый стол был и в иных «особых» случаях. «До отвалу» бывало и мяса, и «печева» из белой муки, и прочих яств, в том числе и закупленных в городе или в сельской лавке, — во время «помочей», на торжествах по случаю именин, крестин, в престольные праздники. Тогда же и вина, и чаю пили тоже вдоволь. Если учесть, что престолов в сельских храмах (да и не в сельских тоже) бывает, кроме главного, еще несколько, можно представить себе, сколько поводов было для обжорства и гулежа.

Праздники эти длились нередко от 2−3 (по весне) до 7−10 дней (осенью). Если это был престольный либо семейный праздник, в каждый дом съезжалось множество гостей — родные или просто хорошо знакомые с хозяевами люди, да не поодиночке, а семьями, с женами и детьми (и взрослыми, и малыми — кроме девиц!), в праздничных одеждах. Приезжали на лучших лошадях, в лучших экипажах.

И. М. Прянишников, «Сельская братчина», 1890-е гг.
И. М. Прянишников, «Сельская братчина», 1890-е гг.

Описывавшие эти праздники (а ими чаще всего были либо сельские священники, либо земские деятели, либо местные учителя) особо отмечают, насколько дорого такие пиры обходятся:

«что истрачивается в эти праздники, хватило бы с остатком на уплату за целый год оброка и всех податей и повинностей — да и крестьянин не принужден бы был целый год питаться кое-чем…».

Это были как раз те праздники, с отголосками которых мы и сейчас иной раз встречаемся в народном быту — с чудовищным обилием еды и спиртного, с изрядными затратами на мероприятие. Среди прочего и это досталось нам в наследство от предков.

Оставьте комментарий

Adblock
detector